Меню Рубрики

Чуковский анализ творчества для детей

Доктор филологических наук, лауреат Ленинской премии, присвоенной ему за книгу «Мастерство Некрасова», Корней Иванович Чуковский, в 1962 году вернувшись из Англии, стал порой появляться в пурпурной мантии средневекового покроя и в черной шапочке с плоским верхом. Теперь он был почетным доктором литературы Оксфордского университета. Коля Корнейчуков, «незаконнорожденный» сын украинской крестьянки и питерского студента, изгнанный в свое время из гимназии по циркуляру о «кухаркиных детях», в такой же мантии, какую до него носил Тургенев.
Фамилия матери (Корнейчукова) стала именем сына: Корней Чуковский. Впервые оно появилось под статьей об искусстве в «Одесских новостях» (1901). Чуковскому было тогда 19 лет. Гимназию он кончил заочно, английским овладел самоучкой. Стихи Чуковский сочинял еще в детстве. А потом он испытал сильнейшее влияние Чехова – еще не на литературный стиль, а на стиль жизни: твердые правила поведения, ненависть к пошлости, обывательщине, демократизм, каждодневный труд, творческое общение с людьми. Это влияние причудливо скрестилось с влиянием американского поэта-демократа Уолта Уитмена, чьи «Листья травы» юный Чуковский раздобыл у иностранного моряка в Одесском порту.
Дальше газетная поденщина, поездка в Лондон (1903), переезд в Петербург (1905), редактирование сатирического журнала «Сигнал», суд «за оскорбление величества», освобождение под залог (1906), статьи в журналах, лекции, диспуты, тесное знакомство, а то и дружба с выдающимися деятелями русской культуры, первая книга «От Чехова до наших дней»» (1908), сделавшая Чуковского авторитетным критиком, потом первые статьи о детском чтении, о «растлевающей молодежь пропагандой реакционных идей», «неряшливой, мещанской, пошлой» детской литературе тех лет. А в 1911 году незабвенный ночной разговор у колодца в Куоккале с Короленко, когда было решено, что дело жизни Чуковского – некрасоведение. Он стал исследователем, собирателем неизданных произведений Некрасова, первым редактором освобожденного от цензурных изъятий собрания сочинений великого поэта (1920). «Чуковский дал стране, – писал Ю. Н. Тынянов, – более 15000 новых, неизвестных стихов (т. е. строк. – В. Б.) Некрасова».
К. И. Лозовская, секретарь Чуковского, пишет, что Чуковский всю жизнь «как бы держал в своих руках несколько нитей и то вытягивал одну за другой, то параллельно выдергивал две-три сразу, то надолго оставлял их в покое». Вот даты первых и последних публикаций его разносторонних трудов.
Чехов: первая статья о нем – 1904 год, «Книга о Чехове» – 1969 год. Уитмен: первые переводы – 1905 год, книга «Мой Уитмен» – 1969 год. От первых переводов идет нить и к последнему изданию теоретической книги о переводе «Высокое искусство» (1968). Дети: статья «Спасите детей» – 1909 год, 21-е издание «От двух до пяти» – 1970 год (через год после смерти писателя). Некрасов: статья «Мы и Некрасов» – 1912 год, 4-е издание книги «Мастерство Некрасова» – 1966 год. Языковедческие интересы Чуковского нашли завершение в книге «Живой как жизнь» (1966), а литературные портреты – в мемуарной прозе «Современники» (1967). Вот главные нити его творческой жизни. Очень интересно следить за их движением, переплетением, но сейчас нас занимает еще одна нить, связанная с другими, но самая яркая, – сказочная нить детской поэзии Чуковского.
Ученый и поэт слиты в Чуковском неразрывно. «Научные выкладки, – писал он Горькому о работе критика, – должны претворяться в эмоции». Это ключ к творчеству Чуковского. Выкладки, ставшие эмоциями, мысль, ставшая чувством. Он начинает как ученый, а заканчивает как поэт.
Ученым он стал уже в 25 лет, а истинным поэтом – на середине четвертого десятка. Это резко противоречит общеизвестному факту, что поэт формируется раньше, чем ученый.
Правда, еще в юности вместе с лирикой Чуковский пробовал сочинять и для детей:

Как на бухты Барахты
Выплывали две яхты.

А в сатирическом стихотворении 1906 года про царских министров у него даже вырвались «корнеева строфа» (ее выделил и изучил Я. Сатуновский):

Говорил Горемыкин Аладьину:
«Я тебя раздавлю, словно гадину».
И Аладьин твердил Горемыкину:
«Я тебя, Горемыкина, выкину».
А Столыпин,
Неусыпен,
Ничего не говорил.

Такие строфы с нерифмующимися строчками а конце 26 раз промелькнули в «Крокодиле», вошли они и в другие сказки, есть у Чуковского и короткие стихи, целиком состоящие из одной «корнеевой строфы».
Но «Крокодилу» предшествовал период неосознанного ученичества, скрытый от нас период, когда Чуковский, по его признанию, «мало-помалу, после многих неудач и шатаний. пришел к убеждению, что единственным компасом на этом пути (т. е. в детской поэзии. – В. Б.) для всех писателей – сильных и слабых – является народная поэзия».
Словно готовясь к этому, Чуковский изучил и русский фольклор, что помогло ему выработать «здоровый нормативный вкус», и поэтику английского детского фольклора, он постоянно наслаждался шедеврами русской классической поэзии, без чего, по его словам, не написал бы ни строчки своих «Крокодилов» и «Мойдодыров». Школой литературного вкуса были для него и стихи современных поэтов в авторском чтении: Блока, Маяковского, Ахматовой, Хлебникова…
«Поэзия для детей, – писал он в конце жизни, – такой трудный, такой художественно ответственный жанр, что к овладению им нужно было готовиться долгие годы». Детский поэт-сказочник складывался в повседневной работе литературного критика и, что очень важно, в часы досуга, которые он проводил с детьми.
Вот критик пишет очередную статью. Может быть, это была статья «О детском языке» (1914) с обращением: «Прошу, умоляю всех, кто так или иначе близок к детям, сообщать мне для дальнейших исследований всякие самобытные детские слова, речения, обороты речи. » А в окно заглядывает малыш, показывает ему камышинку и самозабвенно вопит:

Эку пику дядя дал!
Эку пику дядя дал!

«Но, – вспоминает Чуковский в «От двух до пяти», очевидно, его восторг выходил далеко за пределы человеческих слов». Песня зазвучала так:

Экикики диди да!
Экикики диди да!

Малыш убежал, а Чуковский принялся за изучение таких вот «экикик». Сначала он решил, что «ребенок освободил свою песню от смысла, как от лишнего груза», но спустя годы понял, что не от смысла освободилась песенка, а скорее от затруднительных звуков, мешающих малышу упиваться стихами. И наконец, оказалось, что это «экспромты, порожденные радостью», «не столько песни, сколько (тонкие выкрики или «кричалки», что они «не сочиняются, и, так сказать, вытанцовываются», что «их ритм – хорей», они «кратки, не длиннее двустиший», «выкрикиваются по нескольку раз» и «заразительны для других малышей». И главное, что малышам нужен особенный стих, каким для взрослых не пишут, что, «чем ближе наши стихи к экикикам, тем сильнее они полюбятся маленьким», что «каждый стих в экикиках самостоятельная фраза» и даже то, что, «в сущности, пушкинский «Салтан» и ершовский «Конек-Горбунок» по своей структуре являют собою целую цепь экикик».
И когда Горький для будущего альманаха «Елка» заказал Чуковскому (поразительная проницательность!) сказку к духе «Конька-Горбунка», полагая, что одна такая вещь стоит десятка обличительных статей против тогдашней детской поэзии, оказалось, что у Чуковского уже есть подобная сказка. Как-то в поезде, развлекая больного сына, он вслух принялся ее сочинять, а утром мальчик вспомнил услышанное от первого до последнего слова. Сказка, как нож в масло, вошла в детскую среду и, появившись в печати («Крокодил» вышел в приложении к «Ниве» летом 1917 года), к ужасу ее автора, тут же и навсегда затмила славу и популярность Чуковского-критика:

Жил да был Крокодил,
Он по улицам ходил,
Папиросы курил,
По-турецки говорил.

За «Крокодилом», уже в советское время последовали, параллельно со статьями о детской психике, сказки для самых маленьких: «Тараканище» и «Мойдодыр» (1922), «Муха-цокотуха» (1923), «Бармалей» (1925), «Телефон», «Путаница», «Чудо-дерево» и «Федорино горе» (1926), «Краденое солнце» и «Айболит» (1935), «Бибигон» (1945), «Спасибо Айболиту» (1955), «Муха в бане» (1969), переводы английских детских песенок, прибаутки, загадки. В отличие от «Крокодила», предназначенного скорее для пяти-семилетних детей, эти сказки были созданы для возраста от двух до пяти и рассчитаны на чтение перед множеством детей.
Деятельность Чуковского как советского детского писателя не ограничивается дошкольным возрастом. К младшим школьникам обращены новаторский пересказ древнегреческого мифа о Персее, пересказы «Приключений барона Мюнхгаузена» Распе, «Робинзона Крузо» Дефо, переводы «Сказок» Киплинга, «Принца и нищего» и «Тома Сойера» Марка Твена, «Маленького оборвыша» Гринвуда, к подросткам – автобиографическая повесть «Серебряный герб», антология русских классических стихов «Лирика». Им же можно рекомендовать многие из литературоведческих работ Чуковского. Недаром воспоминания о Житкове печатались в «Пионере», а с воспоминаниями о Горьком он в школах знакомил учеников VI классов. А книги «Современники» и «Мой Уитмен» полюбятся старшеклассникам.
Лишь в молодости Чуковский изредка печатал свои лирические стихи, а в 1946 году опубликовал чудесное «Никогда я не знал, что так радостно быть стариком». И все же он, как истинный лирик, сумел в сказках для малышей выразить всего себя во всем богатстве своей личности, своих многообразных интересов, вкусов, пристрастий.
Чуковский-критик, по наблюдению М. Петровского, автора «Книги о Чуковском», всегда искал у писателей их любимые, ключевые слова и по ним угадывал сокровенные черты личности каждого. Вот что подметил он у Чехова: «Из всех этих «обыкновенно», «почти всегда», «вообще», «преимущественно» легко убедиться, как много души отдавал он науке человековедения, которая для него была драгоценнее всех прочих наук. В ней была вся его радость». Примерно те же слова: «все» и «каждый», «всякий» и «всегда» были ключевыми и у самого Чуковского, они пронизывают все его «взрослые» книги и каждую детскую сказку. И вот, идя от литературоведения к человековедению, он обнаружил, что «есть среди нас миллионы существ, которые все до единого пламенно любят стихи, упиваются ими, не могут без них обойтись. Это – дети, особенно маленькие».
Ему весело было писать «От двух до пяти», потому что «детство лучезарно и всякое соприкосновение с ним – счастье». Произнося в этой книге слово «ребенок», он счастлив, что оно означает «все дети во всем мире». Разбирая народные стихи-перевертыши (термин, введенный в науку Чуковским), небывальщины, лепые нелепицы, вроде «Ехала деревня мимо мужика», он отмечает «всемирное тяготение» к ним малышей, впервые устанавливает, что эти стишки не только забавляют, но и поучают: «всякое отступление от нормы сильнее укрепляет ребенка в норме, и он еще выше оценивает свою твердую ориентацию в мире».
Как интересно Чуковскому отметить, что «для каждого ребенка от двух до пяти жизнь всего человечества начинается в лучшем случае с дедушки», и что «ребенок хочет быть Колумбом всех Америк и каждую открыть заново для себя», и что «он сам себе Андерсен, Гримм и Ершов, и всякая его игра есть драматизация сказки, которую он тут же творит для себя, одушевляя по желанию все предметы», и что сказочное восприятие мира для детей – «обыденная норма»:

– А будильник никогда не спит?
– А чулку от иголки не больно?

Чуковский и сам не заметил, как стал педагогом и психологом. И только по требованию Макаренко обогатил новые издания «От двух до пяти» педагогическими советами.
Норма – это для всех. В своем тяготении к норме он доходит до того, что употребляет выражение «нормативный вкус» вопреки древней поговорке: «О вкусах не спорят».
А носитель нормы для него – народ, тысячелетний народный опыт. Тут дело не в одном фольклоре: «Русский народ (т. е. русский крестьянин, потому что народ в ту пору был почти сплошь крестьянским) продиктовал своим гениальным писателям все лучшие детские книги». И Чуковский конкретизирует: «Все сказки Пушкина, все до одной, были сказки крестьянские и по словарю и по дикции». Но как же забыть о народе, переехавшем в города, как не обогатить свои сказки ритмами и приемами городского, уличного фольклора!
Народ для Чуковского – понятие живое, точное. Мы, взрослые, «только посредники между детьми и народом». Поправляя ошибку ребенка, «мы выступаем от лица народа в качестве его уполномоченных, его представителей». Своими «так надо», «так нельзя говорить» мы «заявляем ребенку тысячелетнюю волю народа».
Народ – учитель и для ребенка, и для детского поэта. А в письме к Маршаку Чуковский сообщает, что если уж делать доклад о советской детской поэзии, то он, Чуковский, скажет о ее универсальности, о ее всенародности, ибо это и есть его излюбленная, заветная тема.
И кто же как не Чуковский мог загадать детям такую загадку про эхо:

Я лаю со всякой
Собакой,
Я вою
Со всякой совою,
И каждую песню твою
Я вместе с тобою
Пою.
Когда же вдали пароход
Быком на реке заревет,
Я тоже реву:
«У-у!»

Тут взято лишь одно свойство эха – способность откликаться всем и каждому. «Со всякой собакой», «со всякой совою», «каждую песню»… Это к без того всеохватно, универсально, и Чуковский подчеркивает это еще и еще раз. Внимание ребенка сосредоточивается на одном свойстве, хотя в народной загадке про эхо их несколько: «Живет без тела, говорит без языка, никто его не видел, а всяк слышит».
В народной загадке эхо дано в третьем липе, у Чуковского оно говорит от первого лица, а Пушкин обращается к нему на ты:

Ревет ли зверь в лесу глухом.
Трубит ли рог, гремит ли гром,
Поет ли дева за холмом, –
На всякий звук
Свой отклик в воздухе пустом
Родишь ты вдруг.

Очевидно, что эти произведения, народное, классическое и детское, в чем-то родственны. Тут проявилось характерное для Чуковского слияние индивидуального стиля с народным – качество, которое он искал и подчеркивал у Пушкина, Некрасова, Ершова, Крылова. Даже маленькая загадка, не говоря уже о сказках, соответствует его заповедям для детских поэтов, разработанной им поэтике для малых детей.
Стихи должны быть графичны, богаты зрительными образами – вот первая заповедь. Загадку можно проиллюстрировать четырьмя рисунками: 1) собака с конурой, 2) сова в лесу, 3) поющий ребенок, 4) пароход на реке.
Образы должны сменяться очень быстро (заповедь вторая). Казалось бы, одного этого свойства – насыщенности зрительными образами – достаточно для детского поэта. «Можно ли требовать, – спрашивает Чуковский, – чтобы каждый эпизод, изображаемый в стихотворении с графической четкостью, был в то же время воспринят читателями как звонкая песня, побуждающая их к радостной пляске?»
И тут же требует этого в своей третьей заповеди (лиричность), подкрепляя примерами из собственной практики: все его сказки состоят «из цепей лирических песен – каждая со своим ритмом, со своей эмоциональной окраской». Эта загадка про эхо – как бы одно звено стиха Чуковского, из таких звеньев сплетены все его сказки.
Соблюдена, и четвертая заповедь: подвижность и переменчивость ритма. Первая часть стиха пронизана внутренними рифмами, во второй их нет.
Повышенная музыкальность поэтической речи (пятая заповедь) – в предельном благозвучии, в «максимальной плавности». Ни одного стыка согласных. Такие ненавистные Чуковскому строки, как «вдруг взгрустнулось» («варварское вдруг – взгр – непосильная работа для детской гортани»), здеесь невозможны. В загадке на 57 гласных –- лишь 58 согласных: редкостное благозвучие.
Шестая заповедь: «рифмы в стихах для детей должны быть поставлены на самом близком расстоянии одна от другой». «Со всякой – собакой», «я вою – со всякой совою – всякою – твою – тобою – пою» – почти нет незарифмованных слов. Куда уж ближе! И в сказках рифмы подчас стоят так близко, что подлежащее сразу рифмуется со сказуемым («одеяло – убежало»), определение с определяемым («нечистым – трубочистам»), имя нарицательное с именем собственным («акула Каракула»), строчка со строчкой без единого нерифмующегося слова:

И не стыдно вам?
Не обидно вам?
Вы – зубастые,
Вы – клыкастые,
А малявочке
Поклонилися,
А козявочке
Покорилися!

Может, потому нет-нет и появится «корнеева строфа» с нерифмующимися строчками, чтобы это изобилие звуковых повторов не стало вдруг утомлять.
Рифма в загадке несет главный смысл фразы – это седьмая заповедь. К тому же рифма – сама по себе эхо.
Восьмая заповедь: строчка должна быть самостоятельным организмом, законченным синтаксическим целым, как строки или двустишия в народных песнях, в сказках Пушкина.

Я лаю со всякой собакой,
Я вою со всякой совою.

Но есть (это у Чуковского чрезвычайная редкость) и строки, не составляющие синтаксического целого:

Когда же вдали пароход,
Быком на реке заревет.


Ю. Узбяков. Иллюстрация к сказке К. Чуковского «Мойдодыр»

Зато полностью соблюдена девятая заповедь – не загромождать стихов прилагательными. Тут их попросту нет. И в сказках их очень мало. Они либо просты («маленький», «огромный»), либо повышенно эмоциональны («бедный», «страшный»), либо нарочно привлекают внимание ребенка к тем свойствам предметов, которые соответствуют педагогической задаче сказки («мыло душистое», «полотенце пушистое» в «Мойдодыре»), либо понятные ребенку нравственные оценки («гадкий, нехороший, жадный Бармалей») либо бесценные находки («румяная луна», «жидконогая козявочка-букашечка»). Преобладают глаголы, а не свойства, все проявляется в действии.
Преобладающим ритмом (десятая заповедь) должен быть хорей. Загадка написана амфибрахием. Но во всех сказках Чуковского (кроме «Бибигона») и в других загадках царит над другими размерами хорей, ритм «Конька-Горбунка», правда, в разнообразнейших вариациях.
По двенадцатой заповеди стихи должны быть игровыми. Загадка и есть игра. Она ощущается и во всех этих «ою», «у-у» – эхо играет с детьми.
Двенадцатая заповедь: детские стихи – и для взрослых поэзия.
Тринадцатая заповедь диалектична, как диалектично развитие ребенка. Нужно мало-помалу отменять остальные заповеди (кроме двенадцатой). Речь идет о постепенном стиховом воспитании ребенка (понятие, введенное Чуковским), о том, чтобы навсегда привить детям вкус к поэзии, подготовить их, отступая от жестких правил «дошкольной» поэтики, к восприятию шедевров мировой поэзии. Так сам Чуковский поступил в «Бибигоне». Образы стали сложнее. Бибигон – сразу и герой, и хвастунишка, он побеждает дракона на Луне, а от пчелы ныряет в чернильницу. Да и чувства в «Бибигоне» посложней. Есть даже чувство, которое Чуковский в «Моем Уитмене» называет новым для всего человечества: чувство беспредельной широты мироздания, чувство космоса. Вот Уитмен в его переводе:

Я посещаю сады планет и смотрю, хороши ля плоды,
Я смотрю на квинтильоны созревших и квинтильоны незрелых.

В этот-то сад планет попадает Бибигон:

. Чудесный сад,
Где звезды, словно виноград.
Такими гроздьями висит.
Что поневоле на ходу
Нет-нет да и сорвешь звезду.

Читайте также:  Задержка роста у детей анализы

Да и сама загадка про эхо как бы готовит ребенка к восприятию таких стихов, когда тот же амфибрахий выразит недетские чувства:

О друг мой, скажи, что с тобою.
Я знаю давно, что со мной.

А образ того же эха трагически углубится:

Ты внемлешь грохоту громов
И гласу бури и валов,
И крику сельских пастухов –
И шлешь ответ;
Тебе ж нет отзыва. Таков
И ты, поэт!

И еще требование, характерное именно для советской детской поэзии: «Когда мы пишем, мы воображаем себя на эстраде перед множеством маленьких слушателе» (почти теми же словами он сказал о Маяковском в начале 20-х годов: «Маяковский, когда сочиняет, воображает себя перед огромными толпами слушателей»). Значит, нужно согласовать свое творчество с «массовой психикой детей», сделать стихи сценичными, кинематографичными (у первого издания «Мойдодыра» подзаголовок «Кинематограф для детей»). Живо представляю, как можно прочесть загадку про эхо, вернее, сыграть перед детьми прелестный образ вездесущего волшебника, который, как ребенок, с восторгом лает, воет, подпевает, дразнит пароходы.

М. Митурич. Иллюстрация к сказке К. Чуковского «Бибигон»

Заповеди для всех поэтов, сильных и слабых, универсальны. Но вот задачи, поставленные Чуковским уже перед самим собой: создать детский эпос, населить сказки толпами персонажей, придумать героев, которые, выйдя из книжки, станут вечными спутниками детства, как Айболит, Бибигон, как родственники народных «бук» и «бородатой козы», какими пугают ребят, Бармалей и Мойдодыр («бука для нерях»), использовать всевозможные стихотворные размеры, идущие и от фольклора, и от классики, и от современной поэзии.
У Чуковского бесчисленные «все», «всякий», «всегда», которыми инструментованы его статьи, выражают не только мысль, но и чувство, радость открытия, познания. В них ключ к его сказкам, к их неиссякаемому оптимизму. «Всякая искренняя детская сказка всегда бывает рождена оптимизмом, – пишет он в «Признаниях старого сказочника». – Ее живит благодатная детская вера в победу добра над злом».
В сказках Чуковского ВСЕ касается ВСЕХ. Уж если беда, то вселенская, вплоть до светопреставления («Краденое солнце»), а если радость, то всемирная, от нее на осинах зреют апельсины, а на березах вырастают розы («Радость»).

В. Конашевич. Иллюстрация к сказке К. Чуковского «Муха-цокотуха»

В «Крокодиле» все издеваются над чудищем, гуляющим по городу, «все от страха дрожат, все от страха визжат», когда оно проглатывает барбоса и городового, а потом «все ликуют и танцуют, Ваню милого целуют». Крокодил, вернувшись в Африку, каждому дает подарок, а один подарок сразу всем – новогоднюю елку, и все пляшут, даже окуни в морях. Все звери атакуют город, где в зоосаду томятся их сородичи, «и всех людей, и всех детей они без жалости съедят». И Ваня Васильчиков спасает от них не одну Лялечку, а всех, отпускает на волю всех зверей, и «счастливы люди, и звери, и гады, рады верблюды, и буйволы рады».
В «Тараканище» все «едут и смеются, пряники жуют все покорились ничтожеству, «в каждой берлоге и в каждой пещере злого обжору клянут». Воробей спасает всех и все счастливы: «то-то рада, то-то рада вся звериная семья».
В «Мухе-цокотухе» все празднуют мухины именины, на глазах у всех (все струсили!) паучок губит муху, а комарик ее спасает, и все тут же принимаются отплясывать на их свадьбе.

Ю. Васнецов. Иллюстрация к сказке К. Чуковского «Краденое солнце»

В этих трех сказках затмевается не солнце, как в «Краденом солнце», и лечить приходится не от болезней, как в «Айболите». Здесь на всех находит затмение, всех охватывает эпидемия трусости.
Чуковский-поэт вместе с маленькими читателями решает тот же конфликт, с каким не раз пришлось сталкиваться Чуковскому-ученому. В его статьях то и дело мелькают такие понятия, как «гуртовой, массовое, тысячеголосое суждение» (о Чехове), как «массовая слепота, гипноз, эпидемия», как «всеобщая стадная ошибка». Недаром одна его ранняя статья называлась «Спасите детей», недаром он исследует тогдашнее массовое детское чтение и в статьях о Чарской и Вербицкой рассеивает всеобщее затмение юных умов. Массовым заблуждением, затмением умов казалось ему и пренебрежение к детскому творчеству, неуважение к духовному миру ребенка. А в статье «Нат Пинкертон» он задолго до написания своих сказок, единственный из критиков (чем заслужил признание Льва Толстого), восстал против «массового стадного вкуса», против «гуртового оптового товара» тогдашнего кинематографа и коммерческой литературы, противопоставив им «соборное творчество», к которому «во всем мире был призван народ», «всемирный сплошной мужик», создавший и Олимпы, и Колизеи, и богатырей, и Прометеев, и фей, и джинов.
Нет сомнения, что с этими-то чувствами и взялся Чуковский за создание своего эпоса, чтобы привить детям «здоровый, нормативный», т. е. народный, вкус и отвадить их от вкуса обывательского, пошлого. Ребенок легко ставит себя на место Вани Васильчикова. Воробей и Комарик уничтожают не только злодея Паука и Тараканище, но и мигом расправляются со всеобщим, стадным страхом, с заботой лишь о себе, и сразу же наступает всеобщее счастье. Конфликт всенародного со стадным – вот, оказывается, какое содержание могут вместить в себя сказки, полностью доступные пониманию малого ребенка. (В архиве писателя имеется такая запись про «Тараканище»: «Это – гоголевский «Ревизор» для пятилетних. Та же тема: о панике, внушающей трусам, что жалкий пигмей есть гигант. Поднять детей до взрослой темы – такова была моя задача».)

В. Конашевич. Иллюстрация к сказке К. Чуковского «Федорино горе»

Такие же большие задачи и в других сказках, утверждающих норму. В «Путанице» все поменялись голосами, но, пережив грозную, хоть и комическую катастрофу – море загорелось, радостно вернулись к норме. В «Мойдодыре» все вещи убежали от неряхи, все и вся заняты лишь одним – добиться, чтобы тот исправился. В «Федорином горе» вся посуда и утварь убегает от нерадивой хозяйки, и все радостно прощают ее, когда та взялась за ум. Исполнение нормы (порядок и доме, умывание) воспевается как праздник:

Давайте же мыться, плескаться,
Купаться, нырять, кувыркаться
В ушате, корыте, в лохани,
В реке, в ручейке, в океане, –
И в ванне, и в бане,
Всегда и везде –
Вечная слава воде!

Откровенное назидание, ставшее гимном. Мало приучить ребенка умываться. Надо еще, чтобы он всю жизнь, в тысячный раз, радовался норме.
В «Телефоне» все кому не лень звонят несчастному сказочнику. Это единственная сказка Чуковского, которую венчает не праздник, а тягостный труд:

Ох, нелегкая это работа –
Из болота тащить бегемота!


В. Конашевич. Иллюстрация к стихотворению К. Чуковского «Телефон»

И все-таки счастье, что он не отключил телефон, иначе он не мог бы спасти кого-то от неминуемой гибели.
А в «Бармалее» гибель грозит не только озорникам Тане – Ване, но и самому Айболиту. Крокодил проглатывает Бармалея, но источники радости были бы исчерпаны не полностью, если бы злодей, готовый сожрать любого ребенка, не раскаялся и не вылез из пасти Крокодила развеселым добряком, готовым всех детей до единого бесплатно кормить всевозможными сластями.
В «Чудо-дереве» папа с мамой сажают волшебное дерево с обувью не только для своего чада, но и для всех «убогих и босоногих» ребятишек, все они приглашены к нему, как на елку.
Пушкин, разбирая особенности русских народных песен, отметил в своем конспекте такую их черту: «лестница чувств». По этой-то лестнице, переживая то ужас, то восторг, то смешные, то страшные приключения, ребенок поднимается к высочайшим эмоциям сочувствия, сострадания, а потому и к общему празднику единения и добра.
Есть в этих с виду простых сказках весьма сложные психологические ходы. Горилла в «Бармалее» сначала накликает беду на расшалившихся детей, а потом сама же приводит им на помощь Крокодила. Вот и рассуди, положительный она образ или отрицательный. А в «Крокодиле» звери предлагают Ване Васильчикову в обмен на Лялечку освободить узников зоосада. Ваня лишь о том и мечтает, но, не осквернив подвига хитрой сделкой, сначала их побеждает, а потом уже выпускает узников. В «Краденом солнце» Медведя, единственного, кто может сразиться с Крокодилом, все долго уговаривают совершить подвиг; это, наконец, удается зайчихе, да и то Медведь, прежде чем намять бока Крокодилу, пробует того урезонить. И хотя сказка по стиху и набору персонажей (кроме Крокодила, да и тот есть в народных лубках, где с ним воюет баба-яга) очень близка русскому фольклору, но и тут не только в стихе, а и в сюжете, и в образах –-сплав индивидуального и народного стиля.
«Цепь приключений», «цепь лирических песен», «вереница образов» – это термины Чуковского. Он пользуется ими, говоря о Чехове, об Уитмене, о Некрасове, о картине Репина «Крестный ход». Эти цепи образов, цепи песенок и цепи приключений в сказках переплетаются, сливаются, накладываются одна на другую. Иные образы перетекают из сказки в сказку: крокодилы есть и в «Тараканище», и в «Краденом солнце», и в «Мойдодыре», и в «Телефоне», и в «Бармалее», и в «Путанице». Мойдодыр помянут в «Телефоне» и в «Бибигоне». А один из зайчиков в трамвайчике («Тараканище»), попав под трамвайчик, становится пациентом доброго доктора («Айболит»). Эта циклизация, как отметил Тынянов, предвосхитила поэтику мультфильмов.
А так как ребенок то и дело требует перечитать полюбившуюся сказку, то цепи и вереницы в конце концов превращаются в хороводы. Только приколотили Луну к небесам («Тараканище») и опять – «ехали медведи на велосипеде».
Чуковский не был бы Чуковским, если бы, говоря обо всех, не попытался изобразить каждого. Иногда персонажи успевают только мелькнуть («Как у нашего Мирона на носу сидит ворона»), но этого уже достаточно, чтобы художник мог их нарисовать. Иногда индивидуальность персонажа передается еще и ритмом:

Утюги бегут покрякивают,
Через лужи, через лужи перескакивают.

И – совсем с другими интонациями:

Вот и чайник за кофейником бежит,
Тараторит, тараторит, дребезжит.

А иные успевают, еще и выкрикнуть что-нибудь в одиночку или хором, а то и произнести целый монолог. Особенно повезло персонажам «Телефона»: им удалось наговориться всласть, каждому в своем ритме. Сказки Чуковского до краев наполнены ариями, дуэтами, хоровыми возгласами. С их страниц раздаются мольбы о помощи: «Помогите! Спасите! Помилуйте!», гремят гневные укоры: «Стыд и срам!», и уж совсем оглушают победные величания: «Слава!» или «Да здравствует!». Все это на ходу, в действии, в танце: «Подбежал ко мне, танцуя, и, целуя, говорил». И лишь в словесном описании никто из персонажей не проявляется. Детям подавай действие.
Вереницы персонажей – любимый прием Чуковского. В «Бармалее», кроме Тани – Вани, Бармалея, Айболита, Крокодила, есть еще и папочка с мамочкой, и Носорог, и слоны, и Горилла, и акула Каракула, и Бегемот, и, наконец, толпа детей, которых бывший людоед жаждет кормить сластями. В «Федорином горе» более 30 действующих лиц (если считать, скажем, утюги за одно лицо), а в «Крокодиле» их куда больше.
Но вереница персонажей не самоцель. Работая над «Айболитом», Чуковский зарифмовал вереницу больных с вереницей болезней:

И пришла к Айболиту коза:
«У меня заболели глаза».

А у лисицы – поясница, у совы – голова, у канарейки – шейка, у чечётки оказалась чахотка, у бегемота – икота, у носорога – изжога и т. д. Все это было выброшено.
Тон сказки определили такие строки:

И пришла к Айболиту лиса:
«Ой, меня укусила оса!»
И пришел к Айболиту Барбос:
«Меня курица клюнула в нос!»

Им отдано предпочтение потому, что число образов здесь удвоилось, рассказ стал динамичней (больше глаголов, не только «пришла», но и «укусила» и «клюнула») – качества, как отмечает автор, «столь привлекательные для детского разума». А главное, пишет он, «есть обидчик и есть обиженный. Жертва зла, которой необходимо помочь». Он отказывается от вереницы образов, чтобы скорее приступить к рассказу о том, как самоотверженный доктор преодолевает все преграды на пути к страждущим:

О, если я не дойду.
Если в пути пропаду,
Что станется с ними, с больными.
С моими зверями лесными!


В. Сутеев. Иллюстрация к сказке К. Чуковского «Айболит»

Себя Айболит бережет лишь для спасения других. Малышам, слушателям сказки, дана возможность пережить высочайшие чувства героизма и самопожертвования.
Прообраз Айболита – персонаж прозаической сказки Гью Лофтинга доктор Дулиттл. Чуковский уже свой пересказ с английского обогатил новыми реалиями и дал герою имя, звучащее как призыв к спасению. Айболит в стихах – это уже совсем не Дулиттл. Сказка с ее чисто народными интонациями и повторами обладает такой обобщающей силой, что вспоминаешь, например, философа-гуманиста Альберта Швейцера. Именно в те времена, когда писался «Айболит», Швейцер самоотверженно лечил в Африке страждущих бедняков, обитателей джунглей. А глядя на тех же зверей, что и в «Айболите», он пережил удивительное чувство уважения ко всему живому (оно есть и в сказке Чуковского), входящее мало-помалу в основу экологического воспитания во всем мире.
Чуковского можно сравнить с Ломоносовым, имея в виду не масштаб, а сами принципы соединения поэзии с наукой. Ломоносов, написав «Оду на взятие Хотина» еще небывалым в России силлабо-тоническим стихом, тут же приложил к ней теоретические обоснования. Поэзию для малышей новый жанр нашей поэзии – Чуковский тоже создал на прочной научной основе. «Он расширил границы литературы», – сказал об этом Ираклий Андроников.
Теперь писать в этом жанре трудно уже не потому, что он не разработан, а, наоборот, потому, что он разработан слишком тщательно и нормы в нем очень высоки. Особенно если учесть еще одну заповедь, которую на склоне своих дней Чуковский хотел сделать главнейшей: «Писатель для малых детей непременно должен быть счастлив. Счастлив, как и те, для кого он творит».

источник

Корней Иванович Чуковский

(31 марта 1882 — 28 октября 1969)

Мать Чуковского, Екатерина Осиповна Корнейчукова, украинская крестьянка из Полтавской губернии, работала прислугой в доме отца Чуковского, петербургского студента. Он бросил Екатерину Осиповну, не посмев нарушить запрет своего отца, препятствовавшего их браку. Будущий писатель был крещён Николаем. Затем в метрике следовало имя его матери — «украинской девицы» Екатерины Осиповны Корнейчуковой — и страшное слово: незаконнорожденный. Только своему дневнику Чуковский и доверил беспощадные слова об этом приговоре, вынесенном ему и его сестре Марусе. Он был уверен, что признать себя «незаконным» значит опозорить мать, что быть «байструком» — чудовищно, что пережить этот стыд не удастся никогда. «Раздребежжилась моя «честность с собою» еще в молодости. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство…

Екатерина Осиповна вынуждена была уехать в Одессу вместе с Николаем и его старшей сестрой Марией Корнейчуковой (родилась в 1879 г.).

Двусмысленное положение «незаконнорожденного» оскорбляло и заставляло страдать Чуковского, особенно в детстве и юности. Будучи уже взрослым человеком, он в 1912 г. встретился с отцом. Члены семьи Чуковских не узнали подробности беседы за закрытыми дверями, но после разговора отец Чуковского ушел и никогда больше не появлялся в их доме. Чуковский не смог простить предательства по отношению к своей матери, которая любила отца всю жизнь.

В 1903 году женился на двадцатитрехлетней одесситке, дочери бухгалтера частной фирмы, Марии Борисовне Гольдфельд. Брак был единственным и счастливым. Из четверых родившихся в их семье детей (Николай, Лидия, Борис и Мария) долгую жизнь прожили только двое старших — Николай и Лидия, сами впоследствии ставшие писателями. Младшая дочь Маша умерла в детстве от туберкулёза. Сын Борис погиб на войне в 1941 году; другой сын Николай тоже воевал, участвовал в обороне Ленинграда. Лидия Чуковская (родилась в 1907) прожила длинную и трудную жизнь, подвергалась репрессиям, пережила расстрел мужа, выдающегося физика Матвея Бронштейна.

Для Корнея Ивановича быт Одессы его детства навсегда остался символом пошлости, и он всеми силами старался забыть этот город. Во второй половине тридцатых он приехал в Одессу, впервые после того, как покинул ее в 1906 году. Но к дому, где прошла его «раздребежженная юность», даже не подошел. Избавиться от прошлого так и не удалось — свой псевдоним, ставший потом именем, Корней Чуковский, сын сделал из маминой фамилии. Его страстью, религией, смыслом жизни с детства стала литература. Вертлявый мальчишка, еще не исключенный из одесской гимназии по указу о «кухаркиных детях», он убегал в парк с книжкой Овидия и читал вслух «Науку любви», упиваясь словами, складывающимися в волшебную мелодию. Позже, выучив по растрепанному самоучителю английский, он так же будет убегать к морю на волнорез, читая, пополам с шумом прибоя, открытого им поэта Уолта Уитмена. Вряд ли он мог тогда предположить, что ему предстоит писать об этом великом американце просветительские книги, что предисловие к одной из первых (включающей и его переводы) напишет будущий старший друг — художник Илья Репин. Вскоре литературным и человеческим идеалом станет для будущего критика его современник Антон Павлович Чехов. Ему Чуковский посвятит всю жизнь, год за годом открывая в любимом писателе то, чего не захотели, не смогли увидеть современники. Тогда никто не мог знать, что за исследования литературной и человеческой судьбы другого писателя, Некрасова, через шестьдесят лет старейший европейский университет присудит ему звание Почетного доктора литературы. И «вслед» за Иваном Тургеневым ему, кухаркиному сыну, наденут на плечи оксфордскую шелковую мантию.

Жизнь и творчество Чуковского

Николай провел свои детские годы в Одессе. Семья жила очень бедно. В пятом классе Николай был исключен из гимназии вследствие печально известного циркуляра «о кухаркиных детях». Занимался самообразованием. Самостоятельно выучил английский язык.

Публицистический дебют девятнадцатилетнего Чуковского состоялся в газете «Одесские новости». Туда его заставил пойти старший приятель по гимназии, чью энергию Чуковский позже сравнит с моцартовской и напишет об исходившей от друга «духовной радиации». Сегодня именем этого яркого писателя, переводчика и знаменитого сиониста в Израиле названы десятки улиц, оно известно всему просвещенному миру: Владимир Жаботинский.

Будущий политический лидер ввел Чуковского в литературу, развил его любовь к языку и сумел разглядеть талант критика. Так, с 1901 года, сначала в «Одесских новостях», потом в других изданиях, начали появляться статьи молодого публициста Чуковского. А поскольку в редакции он был единственным, кто читал приходившие по почте английские и американские газеты, то через два года, по рекомендации все того же Жаботинского, Чуковский отправляется корреспондентом в Англию.

Читайте также:  Занятия для детей и анализ их

Полтора года зарубежной жизни были неровными. Политическая ситуация в России менялась, на горизонте Черного моря замаячил призрак мятежного броненосца «Потемкин» (Чуковский, к тому времени уже вернувшийся в Россию, поднимется на его борт, захватив с собой квасу для восставших), «брожение в умах» ширилось. По решению одесского градоначальника газета перестала продаваться в розницу, гонорары авторам не высылались.

Отправив молодую жену обратно в Одессу, «мистер» Чуковский селился по все более и более бедным адресам, но продолжал ежедневно посещать бесплатный читальный зал библиотеки Британского музея, где читал запоем английских писателей, историков, философов и — критиков-публицистов, тех, кто помогал ему вырабатывать собственный стиль, который называли «парадоксальным и остроумным». Он никого не забыл и в «Оксфордской речи» с благодарностью назвал и Эдгара По, и Диккенса, и Томаса Маколея, и Честертона, и Элиота, и Макса Бирбома.

Вернувшись в Россию в 1904 г., приобрел известность как блестящий литературный критик, сотрудничал со многими петербургскими журналами, организовал собственный сатирический журнал «Сигнал». В его журнале печатались такие авторы, как Федор Сологуб, Тэффи, А.И. Куприн. За резкий антиправительственный тон материалов, печатаемых в журнале, Чуковский подвергся аресту. В ожидании суда, в одиночной камере, он читает вслух О.Генри, громко хохочет, пугая надзирателей.

В 1906 году семейство Чуковских из Одессы перебирается под Петербург, снимая дачу в местечке Куоккала. В этом литературном поселке, похожем на будущие Переделкино или Болшево, живут многие герои «критических рассказов» Чуковского. Близким другом надолго станет для него Илья Репин. Репину Чуковский будет позировать для трех сюжетных картин и одного портрета, практически заставит его написать мемуары и станет их редактором, представит ему всех своих героев — от футуристов до Есенина и Мандельштама — и напишет о нем самом удивительную книгу. Кстати, именно знаменитый художник придумал название легендарному домашнему альманаху Чуковского — «Чукоккала», собравшему на своих страницах автографы Конан Дойля и Маяковского, рисунки Шаляпина и. стихи Репина. Альманах «Чукоккала» никогда не был собранием автографов, а всегда — полем для игры. Игра была естественной формой общения Корнея Ивановича и с собственными детьми. Лидия Чуковская точно передает ощущение счастья, которым наполняло общение с отцом ее детство: «В состав воздуха, окружавшего нас, входило и чтение лекций в беседке у Репина, и чтение стихов, и разговоры, и споры, и игра в городки, и другие игры, главным образом литературные, но ни грана умственного безделья». Куоккальское счастье разрушит 1917 год.

Постепенно имя молодого критика становится нарицательным, на него рисуют карикатуры, и к печати готовится сразу несколько его книг: собрание избранных статей, исследование «Нат Пинкертон и современная литература» (анализирующее явление, которое впоследствии назовут «массовой культурой»). Наконец, книга о самом известном писателе этих лет — Леониде Андрееве. Все три выходят в 1908 году, а первый в жизни сборник статей под названием «От Чехова до наших дней» печатается в течение одного года трижды. Критические статьи, принесшие известность своему автору, впоследствии вышли отдельными сборниками «От Чехова до наших дней» (1908), «Критические рассказы» (1911), «Лица и маски» (1914), «Футуристы» (1922).

В 1912 Чуковский, живя в финском местечке Куоккала, поддерживал контакты с Н.Н.Евреиновым, В.Г.Короленко, Л.Н.Андреевым, А.И.Куприным, В.В.Маяковским, И.Е.Репиным. В это время Корней Иванович начал писать свой домашний рукописный альманах «Чукоккала» (первое издание «Чукоккалы» в 1979). Этот юмористический рукописный альманах, где оставили свои творческие автографы знаменитные знакомые Чуковского : А. Блок, З.Гиппиус, Н. Гумилев, О. Мандельштам, А.И. Солженицын, И.Е Репин и многие другие — представляет собой уникальный литературный памятник. Чуковский возил свою Чукоккалу в Англию. В ней оставили свои автографы Артур Конан Дойл и Герберт Уэллс Впервые альманах публиковался в 1979, через десять лет после смерти Чуковского. Издание представляло собой сильно урезанный по сравнению с оригиналом вариант знаменитого альманаха. Чуковскому пришлось отказаться не только от публикации записей опальных Гумилева, Мандельштама, Гиппиус, Солженицына, но также и от собственных стихов и рисунков, бывших в оригинале.

В 1917 г. Чуковский принялся за исследование творчества Некрасова. Творчеством Некрасова Чуковский занимался почти полвека. По крупицам восстанавливал стихотворные тексты поэта, испорченные цензурой. Так же бережно восстановил он и образ самого поэта. Эта работа закончилась лишь в 1952 г., ее итогом стала книга «Мастерство Некрасова», за которую автор получил в 1962 г. Ленинскую премию). Чуковский изучал также поэзию Т.Г.Шевченко, литературу 1860-х годов, биографию и творчество А.П.Чехова.

Совершенно особое место в творческой жизни критика К.И. Чуковского занимал Оскар Уайльд. В 1903-1904 гг., когда Чуковский жил в Англии, в качестве корреспондента газеты “Одесские новости” он впервые заинтересовался Уайльдом. Среди присланных им корреспонденций было и сообщение о постановке в лондонском театре “Корт” комедии Уайльда “Как важно быть серьезным”. Отношение к Уайльду менялось со временем, Чуковский всю жизнь “открывал” его для себя и для русских читателей.

По возвращении в Россию Чуковский выступал с лекциями об Уайльде в Москве, Киеве, Витебске, других городах. В 1911 г. он напечатал в “Ниве” этюд “Оскар Уайльд” — первый набросок портрета писателя, легший в основу всех других его работ об Уайльде.

Этот этюд был написан очень увлекательно, живым языком, иронично. В нем автор явно желал, чтобы русская публика трезво оценила своего кумира. В его талантливости Чуковский не сомневался, но считал его несколько поверхностным, неискренним, склонный к позерству. «Салонный» — таково было слово, определяющее как самого Уайльда, так и все его творчество.

В феврале 1916 г. Чуковский снова побывал в Англии и встретился в Лондоне с Р.Россом, который внимательно следил за всем, что пишется о его друге, благодарный Чуковскому за прекрасную статью об Уайльде, Росс сделал автору поистине королевский подарок — страничку «Баллады Редингской тюрьмы», написанную рукой Уайльда. Опубликованная в 1922 г. отдельной книгой расширенная статья Чуковского была посвящена памяти Росса, скончавшегося в 1918 г.

Чуковский не скрывал, что разобраться в Уайльде помог ему А.М.Горький, к мнению которого он всегда прислушивался. Издательство «Всемирная литература», созданное в 1918 г. по инициативе Горького, предполагало выпустить новое собрание сочинений Уайльда со вступительной статьей Чуковского. Свой отзыв о статье Горький дал в письме Чуковскому (датируемом публикаторами условно 1918-1920 гг.), где он пишет:

«Вы несомненно правы, когда говорите, что парадоксы Уайльда — «общие места навыворот», но не допускаете ли Вы за этим стремлением вывернуть наизнанку все «общие места» более или менее осознанного желания насолить мистрисс Грэнди, пошатнуть английский пуританизм?» Письмо Горького заставило Чуковского пристальнее всмотреться в эпоху Уайльда, пересмотреть свое представление о нем.

Прочитав опубликованные в 1962 г. в Англии письма Уайльда, Чуковский удостоверился в том, “как он доблестно боролся за свободу искусства, за право художника не подчиняться диктатуре ханжей”. В последних редакциях статьи Чуковского ироническое некогда отношение к Уайльду сменяется признанием его бесспорных заслуг перед английской словесностью.

В ноябре 1919 года, после мрачного вечера памяти Леонида Андреева в нетопленном зале Тенишевского училища — недавно престижнейшего петербургского лицея, в котором после революции проходили бесконечные лекции и диспуты, — Чуковский записал в дневнике: «Прежней культурной среды уже нет — она погибла, и нужно столетие, чтобы создать ее. Сколько-нибудь сложного не понимают. Я люблю Андреева сквозь иронию, но это уже недоступно. Иронию понимают только тонкие люди, а не комиссары».

Однако он еще многое успеет.

К 1930 году, нагруженный поденной работой, бесконечной редактурой чужих и своих книг, волоча на себе огромную семью, он уже оставил за спиной разгромленную властями редакцию «Всемирной литературы», где по инициативе Горького возглавлял англо-американский отдел. Оставил загубленные журналы «Русский современник», «Современный Запад», «Дом искусств». Его лучшие книги о Некрасове не выйдут из печати даже в хрущевскую оттепель, поскольку они, как и все, что он писал, восстают против привычных советских мифов.

Будущая Ленинская премия за нелюбимое «Мастерство Некрасова» обрадует его разве тем, что «не каждый чиновник сможет теперь плюнуть мне в лицо». И каким горестным воплем прозвучат его слова 1955 года, после того, как он перелистает одну из своих самых блестящих книг — книгу о, возможно, самом дорогом ему писателе, задохнувшемся эпохой и успевшем осознать, что «огонь революции» был фальшивым. «Я прочитал свою старую книжку о Блоке и с грустью увидел, что вся она обокрадена, ощипана, разграблена нынешними Блоковедами. Когда я писал эту книжку, в ней было ново каждое слово, каждая мысль была моим изобретением. Но т. к. книжку мою запретили, изобретениями моими воспользовались ловкачи, прощелыги — и теперь мой приоритет совершенно забыт. Между тем я умею писать только изобретая, только высказывая мысли, которые никем не высказывались. Остальное совсем не занимает меня. Излагать чужое я не мог бы. «

Он пережил и эту эпоху. В мае 1957 года, когда ему — к 75-летию, как положено «писателю с именем», — вместе с Хрущёвым вручали в Кремле орден Ленина, генсек шутливо пожаловался, что устает на работе, а внуки по вечерам заставляют читать «ваших Мойдодыров». Их сфотографировали, но когда в уже антихрущевское время, в семидесятые годы, внучка и наследница писателя Елена Чуковская пришла за фотографией в госархив, изображение опального вождя при ней было отстрижено ножницами. Остался только указующий перст и кусочек носа. Новое время, названное «оттепелью», окрылило Корнея Ивановича, но не надолго. Он стал свидетелем публичной казни Пастернака, не спал ночей, придумывая, как спасти товарища по цеху и судьбе. Ничего не получилось. После визита к соседу по Переделкину с поздравлениями по случаю Нобелевской премии Чуковского заставили писать унизительное объяснение, как это он осмелился поздравлять «преступника». Между прочим, стихи Пастернака еще в двадцатые годы Чуковский назвал гордостью отечественной поэзии, а в старости шутливо мечтал о профессии экскурсовода «по пастернаковским местам» в Переделкине. Корней Иванович первым в мире написал восхищенный отзыв об «Одном дне Ивана Денисовича», давал приют Солженицыну у себя на даче, гордился дружбой с ним и. казнил себя в дневнике, что в угоду цензуре согласился позднее снять его имя в новом издании своей книги об искусстве художественного перевода. Когда его старший сын, «классический» советский литератор, выступил на печально знаменитом собрании Союза писателей осенью 1958 года, шельмовавшем Пастернака, Корней Чуковский внешне бесстрастно записал следующее: «Б.Л. просил сказать мне, что нисколько не сердится на Николая Корнеевича». Он восхищался гражданским поведением своей дочери Лидии, тревожился за нее, но никогда не забывал, как когда-то присутствовал при обыске в ее квартире. В конце тридцатых он долго хлопотал о расстрелянном зяте, выдающемся физике Матвее Бронштейне, еще не зная, что того нет в живых. Он ничего не простил, но «приоткрылся» по-настоящему лишь в своих дневниковых записях, где были вырваны десятки страниц, а о некоторых годах, вроде 1938, не было сказано ни слова.

Он успел разувериться во многом, кроме, пожалуй, словесности и детей. В посвящении на его «Крокодиле» стояло: «Своим глубокоуважаемым детям. «. В детей он верил. Ради них строил, как безумный, библиотеку (считая это важнейшим делом своих последних лет), в «предстоянии» перед ними старался не потерять себя. Не будучи уверенным, что у его дневников будут читатели, он рассказал и о том, кто был для него самым чистым человеком в жизни, ради которого и ему хотелось быть выше. Но дочь Мария, обожаемая Мурочка, умерла в 1931 году в возрасте одиннадцати лет. Вслед за Чеховым он — уже очень давно -посвятил себя помощи реальным людям, спасая многих от холода, голода, творческой и физической смерти. После революции он «устроил паек» уже старухе, сестре Некрасова Елизавете Александровне Рюмлинг. В голодные двадцатые постоянно опекал Ахматову. Помогал после смерти Блока членам его семьи. Как и дочери Репина, князю-анархисту Кропоткину, писателю Юрию Тынянову.

В 1916 Чуковский составил сборник для детей «Ёлка». В 1917 г. М.Горький предложил ему возглавить детский отдел издательства «Парус». Тогда же он стал обращать внимание на речь маленьких детей и записывать их. Из этих наблюдений родилась книга «От двух до пяти»(впервые вышла в 1928), которая представляет собой лингвистическое исследование детского языка и особенностей детского мышления.

Первая детская поэма «Крокодил» (1916) родилась случайно. Корней Иванович вместе с маленьким сыном ехали в поезде. Мальчик болел и, чтобы отвлечь его от страданий, Корней Иванович начал рифмовать строки под стук колес.

За этой поэмой последовали другие произведения для детей: «Тараканище» (1922), «Мойдодыр» (1922), «Муха-Цокотуха» (1923), «Чудо-дерево» (1924), «Бармалей» (1925), «Телефон» (1926), «Федорино горе» (1926), «Айболит» (1929), «Краденное солнце» (1945), «Бибигон» (1945), «Спасибо Айболиту» (1955), «Муха в бане» (1969)

Именно детские сказки стали причиной начатой в 30-е гг. травли Чуковского, так называемой борьбы с «чуковщиной», инициированной Н.К. Крупской. В 1929 г. его заставили публично отречься от своих сказок. Чуковский был подавлен пережитым событием и долго после этого не мог писать. По собственному признанию, с того времени он из автора превратился в редактора.

Для детей младшего школькного возраста Чуковский пересказал древнегреческий миф о Персее, переводил английские народные песенки («Барабек», «Дженни», «Котауси и Мауси» и др.). В пересказе Чуковского дети познакомились с «Приключениями барона Мюнхгаузена» Э. Распе, «Робинзона Крузо» Д.Дефо, с «Маленьким оборвышем» малоизвестного Дж. Гринвуда; для детей Чуковский переводил сказки Киплинга, произведения Марка Твена. Дети в жизни Чуковского стали поистине источником сил и вдохновения. В его доме в подмосковном поселке Переделкино, куда он окончательно переехал в 1950-е гг., часто собиралось до полутора тысяч детей. Чуковский устраивал для них праздники «Здравствуй, лето» и «Прощай, лето». Много общаясь с детьми, Чуковский пришел к выводу, что они слишком мало читают и, отрезав большой кусок земли от своего дачного участка в Переделкино, построил там библиотеку для детей. «Библиотеку я построил, хочется до конца жизни построить детский сад», — говорил Чуковский.
Почетные звания и награды

• 1957 — Награждён орденом Ленина; присвоена ученая степень доктора филологических наук

• 1962 — Ленинская премия (за книгу «Мастерство Некрасова», вышедшую в 1952 г.); звание почетного доктора литературы Оксфордского университета.

Анализ произведений К.И.Чуковского

Однажды Чуковскому надо было составить альманах «Жар-птица». Это была обыкновенная редакторская работа, но именно она явилась причиной рождения детского писателя. Написав к альманаху свои первые детские сказки «Цыпленок», «Доктор» и «Собачье царство», Чуковский выступил в совершенно новом свете. Его работы не остались незамеченными. А.М. Горький решил выпустить сборники детских произведений и попросил Чуковского написать поэму для детей к первому сборнику. Чуковский вначале очень переживал, что он не сможет написать, поскольку никогда ранее этого не делал. Но помог случай. Возвращаясь в поезде в Петербург с заболевшим сыном, он под стук колес рассказывал ему сказку про крокодила. Ребенок очень внимательно слушал. Прошло несколько дней, Корней Иванович уже забыл о том эпизоде, а сын запомнил все, сказанное тогда отцом, наизусть. Так родилась сказка «Крокодил» , опубликованная в 1917 году. С тех пор Чуковский стал любимым детским писателем.
Тема

(Вернувшийся из поездки в Петроград в свою родную Африку Крокодил Крокодилович призывает своих собратьев подняться на борьбу с людьми-поработителями, рассказав о судьбе своего племянника, который умер недавно в петроградском зоологическом саду, успев перед смертью сказать:

Мы каждый день и каждый час

С помощью сказочного текста, написанного как бы для детей и в то же время не только для них, критически проанализировать саму действительность.
Мотивы

Ярким мотивом, проходящим через весь текст произведения, стал мотив «освобождение придет». (Томящиеся в неволе борцы обращаются к оставшимся на свободе соратникам с призывом бороться за свободу. Советский читатель поэмы Чуковского не мог не видеть этой скрытой пародии, саркастической усмешки поэта над канонизированными образами большевизма).

Мотив страшного и смешного. (Например, «страшная история» про «девочку Лялечку», завершающаяся её чудесным спасением «удалым героем» Ваней Васильчиковым).
Содержание

Воодушевленные призывом Крокодила, поведавшего своим африканским друзьям о судьбе своего несчастного племянника, погибшего в петроградском зоосаде, звери решают идти войной на «проклятый Петроград», где «в неволе наши братья за решетками сидят». Звери захватывают город, в него победоносно вступает «крокодилово полчище» и начинается оккупация Петрограда. Только «доблестный Ваня Васильчиков» не убоялся «крокодилова полчища» и с помощью игрушечного пистолета мальчик разгоняет войско оккупантов. Однако животные в качестве заложницы берут в плен девочку Лялю, гулявшую по Таврической улице. Звери предлагают людям компромисс – вернуть Лялю в обмен на освобождение всех «пленных зверей» и их «мохнатых деток». Ваня Васильчиков, ведущий переговоры со звериной ратью от имени людей, признает требования животных обоснованными:

Почему однако именно отрок Ваня Васильчиков оказывается победителем Крокодила и «крокодилова полчища»? Потому, видимо, что Ваня является единственным в поэме человеком, который умеет говорить на одном языке с животными.

Когда городовой обращается к Крокодилу со словами о том, что «крокодилам тут гулять воспрещается», Крокодил, очевидно, не понимая обращенных к нему слов, проглатывает городового «с сапогами и шашкою». Но стоит лишь заговорить Ване Васильчикову, как произнесенные этим отроком слова «Ты, злодей, пожираешь людей…» производят на Крокодила ошеломляющее впечатление, он тут же перестает быть агрессивным и покоряется отроку. Крокодил не ожидал, что среди населения Петрограда найдется человек, который говорит на одном с ним языке. Этот необыкновенный дар, не свойственный людям, принуждает Крокодила безоговорочно подчиняться.
Образы

Петроград в поэме Чуковского перестает быть человеческим городом, он теперь – большой, самоуправляемый зверинец. В городе установлена нечеловеческая власть.

Крокодил. В его образе соединились и революционная, и реакционная репутация. Его образ – своеобразная метафора государства.

^ Ваня Васильчиков, герой, может спасти весь народ от злодея.

Народ, изображенный трусливым, сам не знающий, как найти спасение из сложившейся ситуации.
Изобразительно-выразительные средства, которые использует в детских произведениях Чуковский, опираются на написанные им заповеди для детских поэтов.

Среди них графичность, т.е. в каждой строфе, а порою и в каждом двустишии должен быть материал для художника, ибо мышлению младших детей свойственна образность:

Проглотил его вместе с ошейником.

Словесная живопись по Чуковскому должна быть лирична:

— Помогите! Спасите! Помилуйте!

Повышенная музыкальность поэтической речи, плавность, текучесть звуков:

Рифмы в стихах для детей должны быть поставлены на самом близком расстоянии: см. примеры выше.

Читайте также:  Задачи на анализ для детей

^ Стихи не загромождены прилагательными. Так как ребенка по — настоящему волнует в литературе лишь действие, важно быстрое чередование событий: см. примеры выше.

У Чуковского так описывается рассказ Крокодила о впечатлениях от поездки в Петроград:

^ И встал печальный Крокодил

Там наши братья, как в аду,

В зоологическом саду.
А теперь цитата из поэмы М.Ю.Лермонтова «Мцыри»:

Привстал, собрав остаток сил,

Все лучше перед кем-нибудь

Словами облегчить мне грудь;

Немного пользы вам узнать, —

А душу можно ль рассказать?

Я мало жил, и жил в плену.
Критики о сказке «Крокодил»

«. у Чуковского и его соратников мы знаем книги, развивающие суеверие и страхи («Бармалей», «Мой Додыр», «Чудо-дерево»), восхваляющие мещанство и кулацкое накопление («Муха-цокотуха», «Домок»), дающие неправильное представление о мире животных и насекомых («Крокодил» и «Тараканище»), а также книги явно контрреволюционные с точки зрения интернационального воспитания детей».

(К. Свердлов «Мы призываем к борьбе с «чуковщиной» // Дошкольное воспитание, 1929, №4).
Поэме «Крокодил» Н.К.Крупская посвятила отдельную статью, в которой разоблачала политически вредное содержание произведения Чуковского. Статья Н.К.Крупской содержит немало забавных нелепостей. Первым делом Н.К.Крупская отмечает, что слишком мало детских книг, рассказывающих детям о животных вообще и о крокодилах, в частности. Поэтому Н.К.Крупская считала возможным упрекнуть Чуковского в том, что он не удовлетворил любопытство детей, которые хотели бы побольше узнать о крокодилах. Н.К.Крупской недоставало в поэме информации зоологического характера – где живет крокодил, чем питается, etc. Н.Крупская пишет так, будто от Чуковского ожидали книжку по популярной зоологии. «Вместо рассказа о жизни крокодила, они [дети] услышат о нем невероятную галиматью», – заключала Н.К.Крупская.

(Крупская Н.К. О «Крокодиле» Чуковского// Книга детям. 1928. № 2. С.14)
Что касается описания повадок, характера и внешности крокодила, то даже такому таланту как Чуковский трудно было бы описать это животное с большей яркостью и художественностью, чем сделал это «отец истории» Геродот из Галикарнасса: «Из всех известных нам живых существ это животное из самого маленького становится самым большим. Ведь яйца крокодила немного крупнее гусиных и детеныш соответственно величине яйца вылупляется маленьким. Когда же он вырастает, то достигает длины в 17 локтей и даже более. У крокодила свиные глаза, большие зубы с выдающимися наружу клыками в соответствии с величиной тела. Это – единственное животное, не имеющее от природы языка. Нижняя челюсть у него неподвижна. Только крокодил придвигает верхнюю челюсть к нижней, чем и отличается от всех прочих животных. У него также острые когти и чешуйчатая твердая кожа на спине. Слепой в воде, крокодил, однако, прекрасно видит на суше. Так как он и живет в воде, то пасть его внутри всегда полна пиявок. Все другие птицы и звери избегают крокодила: только трохил – его друг, так как оказывает ему услуги. Так, когда крокодил выйдет из воды на сушу и разинет пасть (обычно лишь только подует западный ветер), тогда эта птица проникает в его пасть и выклевывает пиявок. Крокодилу приятны эти услуги, и он не причиняет вреда трохилу».

(Геродот. История в девяти книгах. Пер. Г.А.Стратоновского. Под общ. ред. С.Л.Утченко. Л., 1972. С.101)

Мы потому привели столь пространную цитату, что этот рассказывающий о египетских крокодилах отрывок из второй книги «Истории» Геродота являет собой законченный шедевр, по которому вполне можно судить о литературном таланте, которым обладал основоположник исторической науки.

Другой адресованный Чуковскому упрек Н.К.Крупской носит уже прямо политический характер. Народ в поэме «Крокодил» изображен трусливым, народ не знает, как спасаться от Крокодила и лишь один храбрец Ваня Васильчиков находит в себе мужество бороться с этим непобедимым чудовищем. Действительно, Чуковский забыл большевистский постулат о том, что «ни бог, ни царь и ни герой» не даст народу «избавление» от тирании, в поэме «Крокодил» вся надежда пассивных народных масс возлагается на героя Ваню. «Это уже, – подчеркивает Н.К.Крупская, – совсем не невинное, а крайне злобное изображение…»

(Крупская Н.К. О «Крокодиле» Чуковского// Книга детям. 1928. № 2. С.14)

Народ, испугавшийся Крокодила, – это вправду совершеннейшая клевета. Далее Крупскую насторожило описание быта семьи Крокодила в Африке, она пришла к выводу, что Крокодил и его семейство живут в далекой Африке – О, Боже! – как мещане. «Мещанин-крокодил» _ 6, – делает убийственный вывод Крупская. Но это еще не самое страшное, ведь Крокодил вдобавок оказывается монархистом, и, принимая в своем доме царя-гиппопатама

«Скажи, повелитель, какая звезда

Тебе указала дорогу сюда?» _ 7

Монархические взгляды Крокодила, таким образом, доказаны. «Я думаю, – писала Н.К.Крупская, – «Крокодил» ребятам нашим давать не нужно…потому что это буржуазная муть» _ 8. Зинаида Столица на страницах педологического сборника, признав поэму «Крокодил» антипедагогической, отметила, что «в поэму вплетены чуждые современности мотивы: царь и повелитель зверей, рождественская елка, городовой…» _ 9 Впоследствии советский литературовед Л.Кон писала о «Крокодиле» Чуковского, что «выпущенная отдельным изданием в 1919 году, когда советский народ героически…сражался против белогвардейщины и иностранной интервенции, эта книжка оказалась просто враждебной и вредной»

(Крупская Н.К. О «Крокодиле» Чуковского// Книга детям. 1928. № 2. С.16)

Выходит, что в то славное время, когда большевики громили белую гвардию и интервентов, Чуковский своим «Крокодилом» сильно мешал большевистской победе.

Выдающийся русский литературовед Юрий Тынянов писал о том, что «Крокодил» Чуковского безусловно открывает новую эпоху в детской литературе. В детских книжках XIX века, писал Ю.Тынянов, можно видеть «странных детей: в костюмах взрослых, с непропорционально большими головами, лилипуты, карлики жмутся к коленям матерей. Улыбки их томные, глаза опущены[…]…детский возраст, видимо, еще не был открыт в тогдашней детской литературе».

(Тынянов Ю. Корней Чуковский// Детская литература. 1939. № 4. С.24)

«Крокодил» не только шел в разрез с этой описанной Юрием Тыняновым традицией изображать ребенка как маленького взрослого – лилипута, он вообще «открывал» детский возраст для литературы. В «Крокодиле» не было места образу ухоженного, послушного, домашнего ребенка – «маменькина сынка».

Зинаида Столица на страницах педологического сборника, признав поэму «Крокодил» антипедагогической, отметила, что «в поэму вплетены чуждые современности мотивы: царь и повелитель зверей, рождественская елка, городовой…».

(Столица З. Элементы сказки в сочинении К.Чуковского «Приключение Крокодила Крокодиловича» и реакции дошкольников// Сказка и ребенок. Педологический сборник. М., 1928. С.91)
Сказка «Тараканище»

Идея: 1. в мире «глуповцев» из любого таракана можно сотворить икону, а потом и «лоб расшибить», отбивая ей поклоны (в сказке у Чуковского уже есть предчувствие, что «удалой Воробей», мимоходом, с налета освободивший страну от тирании Таракана, быстренько займет его место: уж больно покладистый народ окружает его, на все согласный, ко всему готовый: «ослы ему славу по нотам поют, / Козлы бородою дорогу метут. / Бараны, бараны / Стучат в барабаны!»).

2. можно передать поговоркой: не так страшен черт, как его малюют». Не столько бесы нам враги, сколько мы сами — самим себе, а через самих себя они нас и одолевают. Причем верующих, которые боятся жить личным опытом и здравым смыслом, одолевают даже чаще, чем неверующих, привыкших надеяться на свои собственные силы и опыт. Победитель-Воробей приходит, разрешая проблему быстро и просто: «Взял и клюнул таракана. Вот и нету великана!». А далее, после всеобщей бурной радости, благодарности, признательности и ликования возникает новая форма кумиротворения — уже не страх, но возвеличивание, превозношение Героя:

Ослы ему славу по нотам поют, Козлы бородою дорогу метут. Бараны, бараны стучат в барабаны…
Содержание. Речь идет не об отдельном герое, но обо всем зверином царстве, где внезапно, в результате нежданно-негаданного переворота сменилась власть. Безобидные звери занимались своими привычными нелепыми городскими делами («в автомобиле», «на трамвайчике», «на велосипеде»), как: «Вдруг из подворотни / Страшный великан, / Рыжий и усатый / Та-ра-кан! / Таракан, Таракан, Тараканище!».
Образы

Таракан – воплощение зла и источника страхов.

Воробей – спаситель слабых.

Звери – олицетворение общества, запуганного правителем.
Мотивы

Соседства страшного и смешного:

Поделом великану досталося,

И усов от него не осталося.

Добра и зла: противопоставление Таракана и зверей, Воробья.
Позиция автора

Несомненно сочувствие автора зайчикам, медведям, крокодилам, слонам — всем этим трусишкам, которые испугались тараканьих усов. Причем оно откровенно декларируется уже в веселом параде зверей, которым начинается сказка. Таким образом, первое, с чего начинает писатель,— с декларации сочувствия к героям, которые потом станут жертвами злого Таракана
Изобразительно-выразительные средства опираются на его заповеди для детских поэтов.

Музыкальность поэтической речи, плавность, текучесть звуков:

Рифмы в стихах для детей должны быть поставлены на самом близком расстоянии: см. примеры выше.

Стихи не загромождены прилагательными. Так как ребенка по — настоящему волнует в литературе лишь действие, важно быстрое чередование событий: см. примеры выше.

Те слова, которые служат рифмами, должны быть главными носителями смысла всей фразы:

Литературное происхождение этого сказочного чудища – таракана — несомненно. В романе Достоевского «Бесы» есть персонаж, которого зовут капитан Лебядкин. Он — поэт-графоман и время от времени декламирует свои нескладные стихи. Однажды он читает Варваре Петровне «пиесу» «Таракан», которую поначалу представляет как «басню Крылова».

«Жил на свете таракан, / Таракан от детства, / И потом попал в стакан, / Полный мухоедства. / Место занял таракан, / Мухи возроптали. / «Полон очень наш стакан», — / К Юпитеру закричали. / Но пока у них шел крик, / Подошел Никифор, / Благороднейший старик. » «Басня» капитана Лебядкина заканчивается тем, что Никифор (который «изображает природу») «берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лохань всю комедию, и мух, и таракана, что давно надо было сделать».
Критики о сказке «Тараканище»

Чуковский в «Тараканище» рассказывает как бы две сказки одновременно. Одна из них сатирическая, другая — нет. При этом он опирается на две различные фольклорные традиции. Первая из них, как отмечает И. П. Лупанова, идет от русских народных сказок о животных (типа «Кот и дикие животные»)

(И. П. Лупанова «Полвека». М., «Дет. лит.», 1969, стр. 100).

Вторая связана с кругом былин о борьбе героя с чудовищем (особенно с былиной об Илье и Идолище). Действительно, Идолище и Тараканище очень сходны между собой, и тот, и другой оцениваются прежде всего как «чужие». (Кстати сказать, характерно, что в былинах этого типа Идолище также не встречает, как указывает В. Я. Пропп, никакого сопротивления:

«Идолище подходит к стенам Киева, Владимир выходит ему навстречу, кланяется и зовет его на пир. Так начинается унижение Владимира».

(В.Я.Пропп. Русский героический эпос. М., Гослитиздат, 1958, стр. 227).

Смелую попытку заново прочитать знаменитую сказку Корнея Чуковского предпринимает Михаил Эльзон в статье “Когда и о ком написан“„Тараканище”?” Конечно же, о Сталине и его приспешниках, убежден критик. Тут он не нов. Разговоры о глубокой проницательности и храбрости Чуковского, еще в 22-м году углядевшего не только слабость усатого злодея-диктатора, но и предугадавшего его конец, ходили начиная с 30-х годов. А возможно, и раньше. Кстати, обычно они вызывали у писателя насмешку. Элементарное сопоставление сказочных строк с деяниями вполне конкретных политических фигур — занятие, в общем-то незамысловатое, порой остроумное, но к литературе отношения не имеющее. Хочется к тому же напомнить, что реальный, а не сказочный диктатор, взращенный средь родных осин, отнюдь не пал в результате внезапного коллективного прозрения. И с трона его никто не сгонял.

(“Звезда”, № 9, 2005 год, с. 5-7).
Сказка «Айболит»

Тема большой любви к животным и прославление тяжелой и трудной, но в то же время очень интересной профессии — доктор (врач лечащий людей и животных).
Идея исцеление бедных, больных животных, живущих в далекой Африке, добрым доктором Айболитом.
Мотивы

Ожидания исцеления («Приезжайте, доктор, /В Африку скорей

/И спасите, доктор, /Наших малышей!»).

А в море высокая ходит волна.

Сейчас Айболита проглотит она.

Что станется с ними, с больными,

Aйболит – олицетворение добра.

Звери – олицетворение ожидающих спасения.
Изобразительно-выразительные средства

Создавая сказки для малышей К. И. Чуковский непосредственно следовал своим заповедям. Сказка написана простым детским языком, эмоциональна, доступна для детей, легко воспринимается, но в то же время она оказывает большое воспитательное значение.

Рассмотрим сказку на основе заповедей Чуковского:

^ 1. Соблюдена графичность и образность.

А в море высокая ходит волна,

Сейчас Айболита проглотит она…

^ 2. Наивысшая смена образов

^ 3. Живопись лирична, множество глаголов и предлогов дают ощущение постоянного движения.

И пришел к Айболиту барбос …

Мой зайчик попал под трамвай!

И теперь он больной и хромой,

Вместе с его героями тоже хочется, что то делать, как то действовать, чем то помочь.

^ 4. Подвижность и переменчивость ритма.

« Но вот, поглядите, какая — то птица

Все ближе и ближе по воздуху мчится.

На птице, глядите, сидит Айболит

И шляпою машет и громко кричит:

« Да здравствует милая Африка!»»

^ 5. Музыкальность поэтической речи.

Песня гиппопотама звучит, как гимн для докторов.

^ 6. Рифмы находятся в ближайшем соседстве.

^ 7. Каждая строка живет собственной жизнью.

^ 8. Основная смысловая нагрузка лежит на словах — рифмах.

Рифмы слов являются главными носителями смысла фразы.

^ 9. Стихи не загромождены прилагательными.

^ 10. Преобладает движение, основной ритм — хорей .

« И встал Айболит, побежал Айболит,

По полям, по лесам, по лугам он бежит.

И одно только слово твердит Айболит:

« И бежит Айболит к бегемотикам,

И хлопает их по животикам,

И ставит и ставит им градусники!»

^ 12. Поэзия для детей — поэзия для взрослых.

Он лечит несчастных зверят

И ставит и ставит им градусники».

^ 13. Частые повторы придают большую эмоциональность сказке.

Таким образом, мы видим, что К.И. Чуковский прекрасно использовал свои заповеди в сказке «Айболит».
Критики о сказке «Айболит»

«»Айболит» — это детская утопия, состоящая в том, что доктор, не спящий дни и ночи, может всем помочь. И ему все помогают: «мохнатые волки», кит и орлы, потому что доктор Айболит – воплощение абсолютного Добра и гуманизма. «Вот и вылечил он их, /Лимпопо! / Вот и вылечил больных, / Лимпопо!». Чуковский находит свой, альтернативный рецепт «коллекти- визации» — доброта, чуткость и отзывчивость к чужой боли, сопереживание ей. Но у Айболита получается далеко не все: ему удается бороться лишь с болезнями, но не с насилием, диктатурой, жестокостью. Ведь, как мы помним по «Бармалею», встретившись с реальным и неукротимым абсолютным Злом, он оказывается им побежден (хотя бы на время). И вообще, «добрый доктор» не может вылечить общество от зла ни шоколадками, ни гоголем-моголем! Несмотря на «happy end» сказка «Айболит» в конечном счете печальна: Айболит — один на всех, один на всю » милую Африку»! Стоит только ему замерзнуть в снегу, утонуть и «пойти ко дну», «не дойти» и «пропасть в пути», — и уже на вопрос: «Что станется с ними, больными, / С моими зверями лесными?» — нет ответа. Потому что другого Айболита нет. Надежда на спасение хрупка и зависит от массы случайностей, которые невозможно предусмотреть».

(И.В. Кондаков «Лепые нелепицы» Корнея Чуковского: текст, контекст, интертекст. // Общественные науки и современность. 2003 • № 1. стр. 5-7).

Алексей Тарханов в своей статье «Бармалей и Айболит» прослеживает особенности взаимоотношений своих героев — Айболита и Бармалея.

«Айболит известен по нескольким произведениям, но со своим непримиримым соперником Бармалеем он встречается в стихотворении «Бармалей» и в повести «Доктор Айболит» (по Гью Лофтингу). Уже в самом желании отдать каждому из героев по названию проявляется понимание их определенной равнозначимости. Весьма существенна внешность героев. Бармалей неимоверно усат. Очевидная и закрепленная в фольклоре связь волосатости и вирильности исчерпывающе проявляется в этом образе. Напротив, Айболит с бородкой пожилого профессора достаточно стереотипен. Айболит — это, по сути, Депутат Балтики. Со своей суетливостью, со своей привычкой подолгу сидеть под деревом, он наглядно воплощает старческую немощь».

В итоге автор статьи приходит к интересному выводу: «Айболит и Бармалей — антиподы, но разница между ними не так уже велика. Они близки как А и Б. Если Айболит воскрешает детей и зверей для краткой жизни, то Бармалей навечно приобщает их к лику целительной смерти».

(Алексей Тарханов «Бармалей и Айболит». // Сеанс №7. Октябрь 1993, с 5-9).
Список литературы

1. Бабушкина А.П. История русской детской литературы. — М., 1948. Детская литература /Под ред. Е.Е. Зубаревой. — М., 1989.

2. Бармин А. Веселая книжка// Детская литература. Критический сборник. Под ред. А.В.Луначарского. М.-Л., 1931. С.61

3. Берестов В. Совсем недавно был Корней Иванович. // Воспоминания о Корнее Чуковском. М., 1983.

4. Геродот. История в девяти книгах. Пер. Г.А.Стратоновского. Под общ. ред. С.Л.Утченко. Л., 1972. С.101

5. Крупская Н.К. О «Крокодиле» Чуковского// Книга детям. 1928. № 2. С.14

6. Кондаков И.В. «Лепые нелепицы Корнея Чуковского: текст, контекст, интертекст». // Общественные науки и современность. 2003. №1.

7. Лупанова И.П. Полвека. М., «Дет. лит.», 1969, стр. 100

8. Петровский М. Книга о Корнее Чуковском. М., 1966. С.127

9. Пропп В.Я. Русский героический эпос. М., Гослитиздат, 1958, с. 227

10. Русские детские писатели XX века: Биобиблиографический словарь /Под ред. Г.А. Черной, И.Г. Минераловой и др. — М., 1997, 1998, последующие издания.

11. Свердлов К. «Мы призываем к борьбе с «чуковщиной» // Дошкольное воспитание, 1929, №4

12. Столица З. Элементы сказки в сочинении К.Чуковского «Приключение Крокодила Крокодиловича» и реакции дошкольников// Сказка и ребенок. Педологический сборник. М., 1928. С.91

13. Тарханов Алексей «Бармалей и Айболит». // Сеанс №7. Октябрь 1993, с 5-9

14. Тынянов Ю. Корней Чуковский// Детская литература. 1939. № 4. С.25

15. Чуковский К. Крокодил. Поэма для маленьких детей. М., 1919. С.25

16. Чуковский К. Моя работа и жизнь// Детская литература. 1937. № 22

17. Чуковский К.И. Признания старого сказочника. — В кн.: Жизнь и творчество Корнея Чуковского. М., 1978. С. 153-181.

18. Чуковский Корней. Репин — Горький — Маяковский — Брюсов. Воспоминания. М., 1940. С. 172.

19. Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 1. С. 226-232

20. Эльзон Михаил “Когда и о ком написан“„Тараканище”?” //“Звезда”, № 9, 2005 год, с. 5-7

источник